Δ
Сергей Воронков «РУССКИЙ СФИНКС»
Сергей Воронков
«РУССКИЙ СФИНКС» НА АНГЛИЙСКОМ
В прошлом году издательство «Elk and Ruby» приступило к выпуску четырехтомного труда Сергея Воронкова «Alexander Alekhine. The Russian Sphinx». Первый том, охватывающий 1892–1921 годы, был признан Ассоциацией американских шахматных журналистов (CJA) книгой года. ГПНТБ России начинает цикл публикаций избранных фрагментов, чтобы познакомить читателей с материалами, которых нет в русском издании книги («Русский сфинкс», 2021).
Такого Алехина вы еще не видели!
В предисловии к русскому изданию я написал, «что, к моему удивлению – я не ставил перед собой такой масштабной задачи, – книга в итоге охватывает всю жизнь Алехина: от ранних лет до послевоенных переговоров с Ботвинником». Я действительно не стремился «объять необъятное», поэтому ограничился только теми новыми материалами, которые мне самому удалось разыскать. А они – хоть и пунктирно – охватили всю его жизнь.
Таким было бы и английское издание, если б… не переводчик моего трехтомника «Шедевры и драмы чемпионатов СССР» на английский язык (2020–2022) Алексей Захаров, который уже тогда присылал различные дополнения и уточнения. Получив «Русского сфинкса», он занялся тем же самым и порадовал интересными находками в оцифрованных европейских газетах. «Может, еще чего-нибудь поискать?» Я дал добро: почему бы не украсить книгу эксклюзивом? И пошло-поехало… Информация хлынула таким потоком, будто меня подключили к ноосфереЭйфория вскоре прошла и в какой-то момент я написал Алексею: «Честно говоря, я уже не рад, что впрягся в этот неподъемный воз. Мне реально не хватает ни мозгов, ни сил, ни куража, чтобы охватить весь этот жуткий объем информации, выжать из него всё ценное, а потом еще выстроить во что-то последовательное и увлекательное. Для этого нужна команда литературных и аналитических помощников…»
Но отступать было поздно. Да и периоды уныния длились недолго: заряд адреналина от очередной «сенсационной находки» сразу же добавлял энергии и оптимизма. И все равно, если б не поддержка Алексея, который не хуже меня ориентировался в тексте и всегда мог дать дельный совет, боюсь, я бы не совладал с такой глыбой. Спасибо ему!
Результат превзошел все ожидания: «перевод» книги занял у нас два с половиной года, а вместо одного тома получилось… четыре. Зато теперь книга действительно охватывает всю жизнь Алехина, и могу с уверенностью сказать: «Такого Алехина вы еще не видели!»
Признаться, я сам удивлен. Образ «русского сфинкса» получился мало похожим на тот, к которому мы все привыкли. Он гораздо сложнее, внутренне противоречивее и трагичнее – впрочем, как и у многих других русских гениев, чью жизнь переехало «красное колесо». В чем-то вызывает восхищение, в чем-то сочувствие, а в чем-то и неприятие…
Голландский гроссмейстер Ханс Рее в статье на столетие Алехина («NRC Handelsblad», Амстердам, 31 октября 1992) приводит саркастичную шутку Ботвинника: «Об Алехине уже столько написали Котов и Флор, что узнать правду теперь нет никаких шансов». Не знаю, насколько правдив образ Алехина в этой книге, но за одно ручаюсь: я не утаил ни одного известного мне факта и ни в чем не покривил душой. Дело в том, что, начиная писать книгу, я никогда не думаю о том, что в итоге «должно» получиться. Да и как это можно знать заранее? Что выйдет, то и выйдет… Как у Пушкина: «И даль свободного романа / Я сквозь магический кристалл / Еще не ясно различал».
* * *
Начнем с главы, посвященной первой из пяти жен Алехина – баронессе Анне фон Севергин. По сравнению с русским изданием глава дополнена рядом уникальных документов и свидетельств.
Свидание с дочерью
Сколько жен было у Алехина? Считается, что четыре. И роман с баронессой Анной фон Севергин можно было бы не упоминать, если б… не фраза Эмануила Ласкера, оброненная им на лекции в Гамбурге («Deutsche Schachblatter» № 2, 1926): «В Париже есть парижская фрау Алехина, но в Москве тоже есть фрау Алехина (парижская, должно быть, уже седьмая)».
Что значит – седьмая?! Ласкер, как известно, болтуном не был. Другое дело, что «штамп в паспорте» он не проверял и не все семь известных ему «фрау» были официальными. Входила ли в их число Анна, не знаю. Сведений о баронах фон Севергин в России я не нашел (химик Василий Севергин был родом из крестьян). В Германии эта фамилия крайне редка, а русские Севергины – псковские: там бытует диалектное северга – торопыга, нетерпеливый…
Короче, этот роман не вызывал у меня доверия. Пока случайная находка – о ней речь впереди – не подтвердила правоту пословицы: дыма без огня не бывает! Покопавшись в книжках и интернете, я быстро понял: все приводимые сведения о романе с баронессой – это перепевы версии Адольфа Павельчака из книги «Schachgenie Aljechin» (Berlin, 1953). С нее и начнем:
«Алехин был трижды женат (точнее, пять раз; здесь и далее курсивные вставки принадлежат мне. – С.В.). Сначала на русской баронессе Анне фон Севергин, петербургской художнице. Ее первый муж, помещик, погиб в Первую мировую войну. Чтобы узаконить свою дочь Валентину, родившуюся 15 декабря 1913 года, Алехин в 1920 году в Петербурге женился на вдове. Свидетелями были офицер барон Врангель и художница Евгения Ругер, позднее фрау Клих, которая во время Второй мировой войны погибла в концлагере Маутхаузен. Этот брак был разрушен войной и политикой. В 1921 году г-жа Анна Алехина бежала с дочерью в Австрию. После нескольких лет разлуки супруги снова встретились на турнире в Вене (1922). Мать и дочь живут сегодня в бедности».
На фейк не похоже: слишком много подробностей. Хотя какой из баронов Врангелей мог обретаться в 1920 году в Петрограде, неясно. Может, Павельчак ошибся с годом? На это указывает любопытная деталь из рассказа Алехина: при аресте в Одессе в 1919 году у него в числе других вещей изъяли обручальное кольцо. Но на второй жене Александре Батаевой он женился только в марте 1920-го…
Парадный портрет работы ателье Буллы (ЦГАКФФД СПб) запечатлел молодого отца Александра Алехина.
Фотография была напечатана в журнале «Нива» (24 мая 1914), но и в ЦГАКФФД, и в Википедии ее ошибочно датируют 1909 годом.
Оригинал публикуется впервые.
Следов художницы Rouger я не нашел. Но вот в венской «Illustrierte Kronen Zeitung» (10 сентября 1925) отыскалась «фрау Севергина», входящая в правление «Рабочей ассоциации художников»! Штрих к портрету Анны добавил Эйве, назвав ее в своей мемуарной книге «Caissas Weltreich» (Berlin, 1956) баронессой-искусствоведом.
Похоже, перед нами рассказ самой баронессы: кто еще мог знать про Евгению Ругер и про ее гибель в концлагере? Павельчак расспросил не только Севергину, многое он узнал от сына Алехина, но, главное, ему «выдалась возможность вести долгие дружеские беседы с Алехиным» (из предисловия издателя книги «Schachgenie Aljechin» Г.Энгельгардта).
Но почему мы должны верить баронессе? Да потому что наличие дочери подтвердил… сам Алехин! Беседуя с Евгением Зноско-Боровским после первого матча с Боголюбовым, он посетовал: «Печать занимается нашей внешней характеристикой, и даже по радио сообщали, как я хожу, как смотрю на дочь (выделено мной. – С.В.) и т.д. Скажите, что имеет общего это с шахматами?» («Последние новости», Париж, 10 ноября 1929).
Так что теперь можно с уверенностью сказать: кроме сына, у Алехина была еще и дочь! И он, видимо, поддерживал с Анной контакты, если спустя столько лет она приехала на матч вместе с дочерью (вряд ли 15-летняя девушка поехала бы из Австрии в Германию сама). К сожалению, найти упоминания о дочери Алехина в оцифрованной немецкой и австрийской прессе не удалось. Павельчак тоже немногословен: «Укоряли его (Алехина) и в том, что он не заботился о больной туберкулезом дочери от первого брака…»
В интервью Зноско-Боровскому («Последние новости», Париж, 10 ноября 1929) Алехин проговорился, что у него действительно была дочь!
Публикуется впервые.
Что касается Анны, то прозрачный намек есть в рассказе мастера Ганса Мюллера о турнире в Вене (1922), где Алехин встретил ее «после нескольких лет разлуки»: «Для знающих людей его неудача загадкой не стала. Сражаясь на двух фронтах – сначала в турнирном зале, потом вне его, – Алехин дал аскетичному Рубинштейну (…) фору, оказавшуюся слишком большой даже для его гения. Как утверждают знающие люди вроде берлинца Земиша, [Алехин мог бы] набрать больше очков, если бы Вена во время турнира была “городом без женщин”» («Neues Wiener Journal», 27 октября 1924). Кто знает, что это было: то ли у них и впрямь вспыхнула страсть, то ли после туров они просто гуляли по городу и сидели в кафе?..
Я хотел на этом поставить точку, как вдруг получил неожиданный презент от живущего в Германии шахматного историка Дмитрия Городина: фотографию могилы дочери на Wiener Zentralfriedhof – Венском центральном кладбище, присланную ему в 2009 году венским историком Михаэлем Эном. На черной мраморной плите под православным крестом надпись:
VALENTINA JEFTIMOV
GEB. BARONIN SEWERGIN
*15.12.1913 – +1.3.1980
TOCHTER DES SCHACHWELTMEISTERS
A.ALJECHIN
Всё, как у Павельчака: урожд. баронесса Севергин, родилась 15 декабря 1913 года, дочь чемпиона мира по шахматам А.Алехина… Я не мог поверить своим глазам!
На сайте кладбища указано, что в той же могиле (участок 96, ряд 4, номер 165) покоятся еще Jeftimov Jovan (40 лет), Steinheimer Eduard (65 лет, род. 10.01.1876), Steinheimer Maria (76 лет) – и Anna Sewergina, умершая в возрасте 84 лет, дата похорон – 10.09.1964. Выходит, она тоже, как и все спутницы Алехина, была заметно его старше – на 12, а то и 13 лет. Ефтимов – фамилия болгарская, и Йован – это либо муж Валентины, либо ее сын. Но какое отношение имеют к ним ко всем Эдуард и Мария Штайнхаймеры?..
«Валентина Ефтимова, урожд. баронесса Севергин, дочь чемпиона мира по шахматам А.Алехина», похоронена на Венском центральном кладбище.
Фото Михаэля Эна (Австрия). Публикуется впервые.
С Анной тоже не всё понятно: была ли она баронессой, была ли свадьба с Алехиным – эти вопросы остаются открытыми. Так написал я в русском издании – и лишь недавно, из письма петербургского шахматного историка Вадима Файбисовича, узнал, что в метрических книгах Андреевского собора Санкт-Петербурга, хранящихся в Центральном государственном историческом архиве, есть записи о первом браке «Анны» и о рождении в семье дочери Валентины! Запись о браке (ЦГИА СПб, ф. 19, оп. 127, д. 2095) датирована 10/23 сентября 1908 года.
Жених: «Потомственный дворянин, Коллежский Секретарь Николай Алексеевич Севергин, православного вероисповедания, первым браком». Невеста: «Французская гражданка, уроженка гор. Парижа Юлия Францовна Грей, римско-католического вероисповедания, первым браком». Возраст жениха – 41 год, возраст невесты – 24 года.
Запись о бракосочетании коллежского секретаря Николая Алексеевича Севергина и уроженки Парижа Юлии Францовны Грей датирована 10/23 сентября 1908 года (ЦГИА СПб).
Публикуется впервые.
Запись о рождении их дочери Валентины (ЦГИА СПб, ф. 19, оп. 127, д. 2832) датирована 15/28 декабря 1913 года (крещение состоялось 18/31 декабря).
Имя родившейся: «Валентина. В честь муч[еницы] Валентины, празд[нуется] 10 февраля». Родители: «Коллежский Асессор Николай Алексеев Севергин и его жена Юлия Францова, он православный, она римско-католического исповедания, оба первобрачные». Восприемники: «Потомственный дворянин Александр Александров Алехин и Валентина Анатолиева Кошарновская».
Запись о рождении Валентины Севергиной датирована 15/28 декабря 1913 года (ЦГИА СПб).
Крестным отцом указан Александр Алехин! Публикуется впервые.
Сюрприз на сюрпризе: Анна оказалась Юлией, вдобавок еще француженкой и католичкой, а Алехин – крестным отцом собственной дочери! В самом «любовном треугольнике» ничего необычного нет: при такой разнице в возрасте, как у Севергиных (17 лет), появление у жены молодого любовника не удивляет, но вот приглашать его в крестные отцы – это, согласитесь, круто. Крестной матерью была молодая актриса, которую поэт Бенедикт Лившиц аттестует в своих мемуарах «первой “собачьей” красавицей» – а в знаменитом кабаре «Бродячая собака» собиралась вся богема Петербурга! Видимо, и Юлия была недурна собой, если терпела рядом с собой такую подругу…
Что произошло потом, примерно понятно. Муж погиб на войне, Алехин решил признать дочь и женился на Юлии. Как она стала Анной и почему младше на четыре года той Анны, что похоронена в Вене, – пока вопросы без ответа. Для справки: прими Юлия православие, менять имя не пришлось бы – Юлия есть в святцах.
С баронессой тоже понятно. Петербургского мецената и шахматиста Николая Терещенко стали именовать «бароном фон Терещенко» в Германии, деятеля театра и кино Владимира Фрейганга (игравшего в одном из парижских сеансов с Алехиным) – «бароном де Фрейгангом» во Франции, а значит, и Анну могли наградить титулом уже в Австрии, чтобы подчеркнуть ее родовитость: оба мужа – потомственные дворяне. Что касается года свадьбы, очевидно лишь одно: это произошло не позднее сентября 1918 года, когда из-за начавшегося «красного террора» Алехин спешно уехал из Москвы, так как в Одессе он уже носил обручальное кольцо. А вероятнее всего – летом 1918-го, во время пребывания Алехина в Петрограде.
По словам Павельчака, Севергина бежала из России в том же 1921 году, что и Алехин. Возможно, это не просто совпадение. На эту мысль меня натолкнул рассказ композитора Дмитрия Шостаковича о партии с Алехиным в Петрограде как раз незадолго до того, как тот покинул советскую Россию. Что Алехин делал в Петрограде – неизвестно. А вдруг он приезжал для встречи с Анной, чтобы сообщить о своем бегстве и обсудить ее дальнейшие действия?..
* * *
Публикацию фрагментов книги Сергея Воронкова «Alexander Alekhine. The Russian Sphinx (1892–1921)» продолжает глава о второй жене Алехина – Александре Лазаревне Батаевой. По сравнению с русским изданием текст также дополнен рядом уникальных документов и свидетельств, публикуемых впервые.
Московская жена
С Александрой Лазаревной Батаевой – той самой «фрау Алехиной» из Москвы – брак был зарегистрирован 5 марта 1920 года, но, как узнал одесский историк Сергей Ткаченко, судьба свела будущих супругов еще во время Первой мировой войны – оба работали в Земгоре (Всероссийский союз земств и городов), в комитете по оказанию помощи больным и раненым воинам, увольняемым на родину. Согласно «Правительственному вестнику» (15/28 июня 1916), Знаком Красного Креста были награждены 10/23 апреля сотрудник комитета «титулярный советник Александр Алехин» и «член того же комитета, жена присяжного поверенного Александра Батаева». То есть она была женой адвоката.
Шабуров, опираясь на книгу записи актов гражданского состояния за 1920 год, пишет, что Батаева была «вдовой, работавшей делопроизводителем». Странно, что он не привел год ее рождения, хотя в записи это должно быть указано. Считается, что она была старше Алехина на десять лет, а Евгений Гик в книге «Жены шахматных королей» (Москва, 2006) даже точно указал: «на тринадцать лет» (может, узнал из той книги записи актов?).
То, что разница в возрасте была значительной, подтвердило ранее не публиковавшееся письмо Вадима Изнара (это муж Гвендолины, дочери четвертой жены Алехина – Надежды Фабрицкой), написанное Котову 23 января 1966 года по случаю выхода романа «Белые и черные»: «Вы не указали, что Алехин был женат четыре раза (точнее, пять). Первый раз в Москве, на незнакомой нам женщине с взрослыми дочерями». Ничего себе! Выходит, Котов знал не только об этой жене (о ней ему сообщила Гвендолина еще в письме от 9 декабря 1958: «А.А. был женат в России, но мы об этой жене ничего не знаем»), но и о том, что у нее были взрослые дети…
В этом письме Вадим Изнар (зять Алехина) сообщил Котову, что «Алехин был женат четыре раза» и что у первой (точнее, второй) жены были «взрослые дочери». Из архива А.Котова. Публикуется впервые.
Долгое время ничего нового о Батаевой не всплывало. И вновь помогли оцифрованные архивы! В метрической книге церкви св. Бориса и Глеба у Арбатских ворот за 1900 год нашлась запись о рождении у «австрийской подданной девицы Александры Лазаревны Катурич, православного вероисповедания», незаконнорожденного сына Анатолия. А в метрической книге той же церкви за 1902 год – о рождении у нее незаконнорожденной дочери Аллы. О вероятном дворянском происхождении г-жи Катурич и ее положении в обществе говорят имена крестных: в 1900 году это были «учитель Тульского реального училища Николай Павлович Кашин (будущий известный театровед) и графиня девица Агнес[с]а Владимировна де-Шамборан[т]», в 1902-м – «прусский подданный Владимир Николаевич Шульц и дворянка Анастасия Дмитриевна Попова».
Запись о рождении у Александры Лазаревны Катурич дочери Аллы (1902) и сведения о ее браке с Авениром Петровичем Батаевым. Центральный государственный архив города Москвы. Публикуется впервые.
Скорее всего, г-жа Катурич была родом из Черногории, где встречается эта довольно редкая фамилия (о ней есть упоминание в книге «Черногорцы в России», Москва, 2011). Русифицированное отчество, наверное, ей вписали при въезде в страну в «Билет, данный на пребывание и переезды в России, сроком на один год», который получали иностранцы и который они должны были продлевать вплоть до обретения через пять лет гражданства. Выдавался он Иностранным отделением Канцелярии московского генерал-губернатора (в записях о рождении и крещении детей приведены номера ее билетов).
Но это всё прелюдия. Главный сюрприз ждал в более поздних приписках, сделанных в метрических книгах. Они идентичны, вот первая: «Означенный Анатолий определением Московского Окружного Суда, состоявшимся 23 июля (но новому стилю – 5 августа) 1913 года, узаконен окончившему курс Московского университета по Юридическому факультету Авениру Петровичу Батаеву и жене его Александре Лазаревне, вступившим в брак 22 октября (4 ноября) 1912 года».
Судя по дате рождения первого ребенка, г-жа Катурич вполне могла быть с 1879 года, как указал Гик. Авенир Батаев был старше (окончил университет в 1898 году). Кстати, в паре документов, найденных в интернете, он действительно значится присяжным поверенным…
Когда и как встретились Алехин и Батаева в послереволюционной Москве, доподлинно неизвестно. Вот один из гуляющих по сети… сначала написал «фейков», но тоже слишком много подробностей. Его источником оказалась статья Алексея Филиппова «Александр Алехин: большая игра» в московском журнале «Караван историй» (№ 3, 2006):
«У него появился собственный дом – комната в набитой жильцами коммуналке. Там его ждала жена – делопроизводительница Чеквалапа (Чрезвычайной комиссии по производству валенок для армии; не смейтесь, и такая была!) Александра Батаева. С ней, женщиной из хорошей семьи (оба ее брата погибли в Белой армии, муж убит на фронте еще в Первую мировую, родители сгинули где-то на юге, под Ростовом), они познакомились в очереди за ржавой селедкой, разговорились, выпили водки у него дома. Встретились снова – и через неделю расписались».
Попробуем опереться на факты. Когда Алехин осенью 1919 года учился в киношколе Гардина, они с Александрой Лазаревной уже жили вместе – об этом поведал актер Сергей Шишко, бывавший у них в гостях. И не в коммуналке, а на квартире его сестры Варвары в Леонтьевском переулке, 22, где у Алехина была своя комната. Через год Алехин въехал в общежитие Коминтерна, которым стала гостиница «Люкс» на Тверской улице, 36 (сейчас 10). И не один, а вместе с женой! По воспоминаниям московского шахматиста Николая Карпенко (я нашел их в РГАЛИ), «Ольга Лазаревна (возможно, Алехин называл ее Аля, вот Карпенко и запомнилась Оля), с которой А.А. жил в “Люксе”, все время поила его с ложечки, подсюсюкивая». Его слова подтвердила «Анкета для сотрудников Центророзыска», которую Алехин заполнил 2 сентября, уже работая в Коминтерне. Своим адресом он указал: «Тверская, гост. бывш. “Lux”», а адресом семьи – «тот же».
В гостинице «Люкс» на Тверской улице было общежитие Коминтерна, где жил Алехин со своей второй женой Александрой Батаевой. Дореволюционная открытка.
Как они жили? Приведу свидетельство его одноклассника по гимназии Павла Попова: «Помню, я у него был в 1920 году, когда он жил в Москве в бывшей гостинице “Люкс”; он хвастал не тем, что ему удалось что-нибудь спасти из прежних средств, хвастал не заработками или доходами, а тем, что он получает молоко в количестве достаточном, чтобы пить его стаканами, тогда как для всех граждан в Москве молока нет. Помню его выражение: “У нас в Москве ничего не осталось, застряло кое-что в Воронеже. Там бывшая наша прислуга тихо и плавно продает сохранившиеся шубы”».
Спустя годы в «Brooklyn Daily Eagle» (2 апреля 1932) появилась неприметная заметка под заголовком «Жена шахматного чемпиона подает в суд за поддержкой»:
«Москва, 2 апреля (A[ssociated] P[ress]). Женщина, представившаяся женой чемпиона мира по шахматам Александра Алехина, сегодня обратилась в московское “Кредит-бюро”, чтобы подать во французские суды иск к Алехину с требованием выплаты алиментов в размере 1000 франков (около 40 долларов) в месяц».
Загадочная заметка в «Brooklyn Daily Eagle» (2 апреля 1932) под заголовком «Жена шахматного чемпиона подает в суд за поддержкой». Публикуется впервые.
Это могла быть только Батаева! Но как она решилась на такой шаг? Неужели не знала, что Алехин объявлен «врагом народа»? И вообще: не имея ребенка и будучи разведенной, спустя столько лет требовать алименты от человека, уже дважды после тебя женатого? Не знаю, как это согласуется с тогдашними советскими и французскими законами, но выглядит ненаучной фантастикой! Трудно поверить, что инициатором была сама Александра Лазаревна. А вот то, что ее могли использовать, чтобы под предлогом этого иска попытаться установить контакт с Алехиным (а там, глядишь, и заманить его в СССР), – вполне рабочая версия. Особенно если знать, чем занималось «Кредит-бюро» и кто им руководил.
Не подумайте, что бюро выдавало кредиты. Нет, оно занималось кредитными историями – по сути дела, финансовой разведкой, выясняя состояния отдельных граждан и организаций. Увидев в частной конторе эффективный механизм контроля над предприятиями и учитывая ее успешный опыт работы с иностранцами, государство в 1924 году подмяло «Кредит-бюро» под себя, поставив во главе сотрудника ВЧК А.Розенштейна (позднее он был представителем «Амторга» в Нью-Йорке, работал в системе ГУЛАГа, а в 1937-м был расстрелян). Известно, что «Кредит-бюро» сотрудничало с адвокатскими конторами и кредитными организациями в США, Франции, Швейцарии…
Поскольку продолжения у истории не было, возможно, всё кончилось конфиденциальным досудебным соглашением с единовременной выплатой. Потому что, дойди дело до реального разбирательства во Франции, в прессу что-нибудь да просочилось бы.
…А знаете, Ласкер, возможно, не ошибался, говоря о семи женах Алехина. Еще одна отыскалась в Харькове – во всяком случае, женщина так себя называла. Узнал я об этом из мемуаров Макса Привлера «Расстрелянный трижды» (Тель-Авив, 1998). Судьба автора – готовый сюжет для триллера: гибель всей семьи, гетто, еврейский партизанский отряд, в 12 лет окончил разведшколу, стал фронтовым разведчиком и самым молодым кавалером ордена Славы… После войны Макс поступил в Харьковский электротехникум: «Вскоре я познакомился с интересной женщиной – женой знаменитого шахматиста Алехина. Она работала в училище фельдшером. Алехин уехал за границу, а она осталась в Харькове. О многом расспрашивала меня, интересовалась моим прошлым, военными операциями, работой разведчика. Как-то я остался у нее переночевать. А потом перешел к ней жить. Я получал сухой паек, а Елена Львовна готовила домашнюю вкусную пищу».
В этой книге (Тель-Авив, 1998) нашлось свидетельство еще об одной возможной жене Алехина!
Но когда она могла стать женой Алехина? Подсказка – в его показаниях на допросе в ВЧК 21 февраля 1921 года: «В декабре 1919 [года] отправился с тов. Данишевским в Харьков для работы в ХОВСУ (Харьковское окружное Военно-санитарное управление), заболел сыпным тифом, проболел до февраля. Затем несколько раз был командирован тов. Данишевским в Москву с питанием и отчетами. В мае 1920 г. перевелся в Москву…» (целиком протокол допроса приведен в книге С.Ткаченко «Одесские тайны Александра Алехина»).
Раз эта женщина работала потом фельдшером, может, она и тогда имела отношение к медицине и выхаживала Алехина у себя дома? Или работала в больнице, где он лежал? Скорее всего, отношения с нею он оформлять не стал, так как в одну из командировок в Москву расписался с Батаевой (брак был зарегистрирован 5 марта 1920 года).
P.S. Уже после выхода первого тома всплыли подробности отъезда Алехина из Москвы в декабре 1919-го. На допросе в ВЧК он, напомню, показал, что в Харьков «отправился с тов. Данишевским». Его спутником оказался Григорий Данишевский, зам. начальника Главного санитарного управления Украины. Алехин мог с ним познакомиться еще в годы Первой мировой войны, когда Данишевский был военным врачом. К слову, его брат, Иван Данишевский, был в тот момент зам. начальника информации Особого отдела ВЧК.
О поездке Алехина в Харьков в самый разгар гражданской войны очевидец рассказал лишь много лет спустя («Известия», 30 октября 1992). Публикуется впервые.
Теперь о находке. Воспоминания «Тринадцать дней с Алехиным» были напечатаны в «Известиях» к 100-летию Алехина (30 октября 1992), но прошли мимо историков шахмат. Их автор – личность примечательная: участник гражданской войны, сотрудник советского Торгпредства в Германии, он хорошо знал видных большевиков А.Коллонтай, Л.Красина, Н.Подвойского, был близок к миру кино, переводил книги с немецкого…
Саул Гофман: «Пятнадцатого декабря 1919 года из Москвы с Курского вокзала отправился по направлению в Крым пустой военно-санитарный поезд. Шла война между красными и белыми армиями, и врачебный и обслуживающий персонал поезда подлежал укомплектованию где-то за Ростовом в соответствии с продвижением фронта на юг.
Единственными пассажирами одного из пустых пассажирских вагонов этого поезда, по разрешению начальника Главного военно-санитарного управления Красной Армии [Михаила Баранова], были только два человека: я – тогда 19-летний секретарь Главного управления Всевобуча, которое занималось и спортом (в том числе шахматами), и известный не только у нас, но уже и за рубежом 27-летний гроссмейстер Александр Алехин. Вместе мы провели 13 дней.
Узнав, что я немного играю в шахматы и даже неоднократно присутствовал на открывшемся в Москве в октябре шахматном турнире (чемпионате Москвы), Алехин начал меня учить “настоящим шахматам” и использовал меня в качестве “подопытного кролика”, как он говорил – “пробирканинхен” (от нем. probier Kaninchen – попробуй кролика).
(…) Поближе познакомившись с ним, я понял, что Александр Александрович – человек большой воли, которую он сознательно и целеустремленно воспитывал. Он жаловался, что плохо сходится с людьми (кстати, его никто не провожал). Заявил, что его жизнь – шахматы и он решил использовать до конца данную ему природой (я бы сказал – гениальную) память (…)
В конце нашего совместного путешествия Алехин признался, что не хотел бы возвращаться в Москву, а думает остаться любым способом на Западе, где и проявит себя».
Судя по всему, Данишевского в поезде не было, иначе бы Гофман о нем упомянул. Так что слова Алехина, что в Харьков он «отправился с тов. Данишевским», были сказаны им, я думаю, специально для чекистов (как и утверждение на том же допросе, что в Одессе он «находился в ведома тов. Мануильского» – будущего руководителя компартии Украины). А то, что «его никто не провожал», наводит на мысль, что Алехин уехал тайком, никого не предупредив: ни Батаеву, ни сестру Варвару… Возможно, на то были причины.
Почему они ехали две недели, хотя до Харькова всего 500 километров, понятно: после Курска, взятого красными лишь месяц назад, дорога была в плачевном состоянии, так как во время боев пути взрывались обеими сторонами. А то, что Гофман ничего не написал о цели поездки Алехина и о том, где они расстались, может объясняться тем, что он раньше сошел с поезда…
Но возникает другой вопрос: зачем Алехин вообще хотел попасть в Харьков, который был сдан белыми всего за три дня до его отъезда из Москвы – 12 декабря? В первом томе я написал, что его отъезд мог быть вызван голодом и холодом в Москве. А сейчас думаю: вдруг работа в ХОВСУ была лишь предлогом, чтобы сбежать из Москвы, а на самом деле он надеялся, что белые отобьют Харьков и в неразберихе отступления он сможет остаться в городе, а затем покинуть Россию?
Понимаю, что это голимая конспирология. Но как еще объяснить слова Алехина, что он «не хотел бы возвращаться в Москву, а думает остаться любым способом на Западе»? Это потом уже, попав в Коминтерн, он придумал легальный способ (жениться на иностранке), а в тот момент по-другому «остаться на Западе» он не мог… То, что Алехин мог надеяться на белых, косвенно подтверждает его рассказ репортеру «The Yorkshire Post» (20 октября 1923): «Во время войны он служил в Красном Кресте, а после большевистской революции стал белогвардейским офицером, в Одессе попал в плен к большевикам и был приговорен к смерти. На свободу он вышел благодаря тому, что Деникин снова захватил город».
Добавлю, что во время службы в Харькове Алехин совершил, по меньшей мере, одну «шахматную» поездку. Известный журналист и историк Вадим Теплицкий упоминает о «приезде в Полтаву (правда, ненадолго) будущего чемпиона мира Александра Алехина, которого сопровождал его брат – сильный харьковский шахматист Алексей Алехин» («64» № 16, апрель 1970). Он узнал об этом в Полтаве от ветеранов местных шахмат.
* * *
Публикацию фрагментов книги Сергея Воронкова «Alexander Alekhine. The Russian Sphinx (1892–1921)» продолжает рассказ о третьей жене Алехина – швейцарской социал-демократке Аннелизе Рюэгг, сыгравшей важную роль в его судьбе: именно благодаря ей Алехин смог покинуть советскую Россию и, в конце концов, стать чемпионом мира.
«Лав-стори» в спальном вагоне
В декабре 1920 года Алехина отправили в агитационную поездку с делегатами и гостями Коминтерна по городам Урала и Сибири. И не просто переводчиком! Как я узнал из заметки В.Зайцева «Ход Алехина… в Екатеринбурге» («64–Шахматное обозрение» № 1, 1990), он был «в должности коминтерновского толмача, даже называемого громко помощником политического комиссара, сопровождавшего почетных гостей… Целыми днями вместе с ними он посещал предприятия и учреждения, уезжал в Москву, вновь возвращался на Урал с планом мероприятий и дальнейших маршрутов опекаемых иностранцев, собравшихся еще посетить Челябинск, Тюмень и Омск. (…) Алехин прибыл из Перми в одном вагоне с представителями коммунистических и рабочих партий Германии, Кореи, США, Турции, Уругвая, Чехословакии и Швейцарии». Источник информации вполне надежный – газета «Уральский рабочий» за январь 1921 года.
Я думал, что репортажи в уральских и сибирских газетах, да пара любительских снимков из книги «Schachgenie Aljechin», – это всё, что осталось от той поездки. Но жизнь в который раз преподнесла сюрприз: нашлись свидетельства сразу трех ее участников – Макса Бартеля, Аннелизы Рюэгг и Фридриха Минка! И внутри благостной рождественской картинки, коей поначалу виделось путешествие коминтерновцев по заснеженным просторам, оказалась скрыта столь неприглядная реальность, что стала понятна причина молчания Алехина о своем пребывании в советской России…
Немецкий коминтерновец Макс Бартель подробно описал в своих мемуарах путешествие делегации Коминтерна на Урал.
Мемуары немецкого поэта и писателя Макса Бартеля «Нет нужды в мировой истории» («Kein Bedarf an Weltgeschichte», Wiesbaden, 1950) – очень редкую книгу! – отыскал в цюрихской библиотеке Дмитрий Городин. Любезно присланные им фотокопии позволили узнать не только имена спутников Алехина, примерную дату выезда из Москвы и маршрут до Урала, но и то, как встречали посланцев Коминтерна, как они проводили время, кто в кого влюбился, какие опасности их подстерегали в пути (двое заболели тифом, один умер) – и даже определить, когда и где был сделан известный снимок из книги «Schachgenie Aljechin» и кто на нем изображен!
Вот фрагменты из большой главы, посвященной поездке.
Макс Бартель
ЗЕМНОЙ ПОЯС
После визита в Кремль к [секретарю Коминтерна] Карлу Радеку, который битый час изощрялся в шутках и причудливых фантазиях, нас пригласили поехать в начале декабря на Урал с группой иностранных товарищей. Может быть, прошептали посвященные, может быть, поедем еще дальше, в Сибирь. (…)
Мы уехали из Москвы прекрасным зимним вечером, когда сосны стояли на фоне неба, как японские силуэты. Кто поехал на Урал, который русские называют «Земным поясом»? Прежде всего, американский делегат (II конгресса Коминтерна) Стилсон с женой и дочерью, бледный и щуплый, в очках на мальчишеском лице; независимый исследователь Финк (точнее, Минк), как всегда самоуверенный, с невидимой табличкой на груди: «Внимание, я иду с моим секретарем!»; турок, который сносно говорил по-немецки и держался с девушками, особенно с Клавдией Петровной (Бартель называет ее «нашей офисной помощницей»); два товарища из Южной Америки, Карлос и Хосе; кореец Ча-Со-Ван, молчаливый ученый; швейцарская писательница, «усыновившая» нашего главного переводчика, шахматного чемпиона Александра Алехина; делегат из Чехии с немецким именем, ни слова не понимавший по-немецки; комиссар Лабанович из Украины в качестве гида (ошибка памяти: по возвращении в Германию Бартель в газете назвал его «Саррак»), а также несколько переводчиков, повар, уборщица, милиционер и два помощника. Международный спальный вагон был прицеплен к тяжело идущему поезду, и утром мы пересекли Волгу в Ярославле. Потом мы добрались до Вологды. Переводчица Кузнецова написала небольшую поэму: «Вологда, красная звездочка, отрадно сияешь ты здесь людям в одиночестве и снегу…»
Сани ждали нас, мы ехали по лесу и по льду реки на бумажную фабрику, где работали в основном заключенные. (…)
Мы ехали из Вологды в Вятку (ныне Киров), праздновали и праздновали. (…) На базаре нечего было купить, но спекуляция расцветала словно румянец на щеках. Вечером все собрались на праздничную встречу. (…) Мы пробыли в Вятке четыре дня, предоставленные самим себе; независимый исследователь охотился за диаграммами и статистикой, шахматный чемпион Алехин провел много времени со швейцарской писательницей, турок познакомил Клавдию Петровну с восточным любовным искусством… В последний вечер был устроен банкет. (…)
Благодаря Максу Бартелю удалось определить, когда и где сделан этот известный снимок и кто на нем изображен. Это Вятка, декабрь 1920 года. За столом сам Бартель (с трубкой), семья американца Стилсона и, вероятно, Клавдия Петровна. Сзади Алехин, переводчица Кузнецова, кореец Ча-Со-Ван, Рюэгг, уругваец Карлос и Нина (она из Вятки!), немецкий ученый Минк.
Почти два дня мы ехали в Пермь через заснеженные леса, мимо болот и одиноких деревень. Посреди леса над бревенчатой хижиной развевался красный флаг. В Перми комиссар Лабанович воспротивился жажде путешествий и любознательности независимого исследователя, слишком встревоженный его страстью к статистическим материалам и четким диаграммам. Финку и его секретарю, невзрачному молодому человеку, пришлось прервать поездку и вернуться в Москву. Позже мы узнали, что в Москве Финк со своим спутником несколько недель провели в ЧК и были высланы. (…)
Русский шахматный чемпион был высоким нервным блондином в бежево-коричневом кителе и в свободное время решал шахматные задачи. Теперь его «усыновила» швейцарская писательница, которая была лет на десять старше, чему он был только рад. Другие переводчики завидовали ему, восхищаясь его шахматным мастерством, и только маленькая Кузнецова, написавшая стихи о «Вологде, красной звездочке», не доверяла ему. Иногда Алехин заходил в наше купе послушать рассказы о Берлине. Политика, в отличие от музыки и литературы, его не интересовала. (…)
Мы совершенно забыли, что по календарю должно быть Рождество. Итак, подытожим: в пути мы запамятовали об этом празднике. (…)
Еще и другие оставили нас на Урале: швейцарская писательница, автор сентиментальных девичьих книг с социальным уклоном, и Александр Алехин, переводчик и шахматный чемпион (напомню слова В.Зайцева: «уезжал в Москву, вновь возвращался на Урал с планом мероприятий и дальнейших маршрутов»; как видим, Алехин ездил вместе с «писательницей»). Целеустремленная женщина с помощью умелых переговоров раздобыла Алехину заграничный паспорт. Он уехал с ней на Запад, но полагался все-таки не на эту готовую помочь даму, а на ту, которая была в королевской игре. Он поселился в Париже, стал гражданином Франции и свергнул кубинца Капабланку с мирового шахматного трона. (…)
Последний рывок, затем быстрое движение и резкое торможение: поезд прибыл на главный вокзал Екатеринбурга, теперь называемого Свердловском. В городе мы посетили дом Ипатьева, в котором были расстреляны царь и его семья. (…)
По дороге в Нижний Тагил я заболел сыпным тифом и в полуобморочном состоянии был помещен в больницу. (…) В течение четырех дней я лежал в лихорадке, борясь с галлюцинациями; губы мои потрескались, глаза болели, во рту пересохло, а лицо и тело были в гнойниках…
«Швейцарская писательница» – это, как вы уже поняли, Аннелиза Рюэгг (иногда ее имя писалось как Аннализа или Анна-Лиза). Она приехала в Москву по линии Коминтерна в октябре, и Алехина приставили к ней переводчиком. К тому времени Аннелиза имела богатый жизненный опыт. Из-за ранней смерти отца ей уже с 14 лет пришлось работать. Сначала на фабрике, затем официанткой в Лугано, Ливерпуле, Сан-Ремо, Баден-Бадене, Базеле… В 30 лет она увлеклась социал-демократическими идеями и борьбой за права женщин. Автобиографическая книга «Приключения официантки» («Erlebnisse einer Serviertochter», 1914) принесла ей успех и деньги. Аннелиза поехала на Цейлон, в Австралию, вернулась в Европу уже во время войны. Написала продолжение («Weitere Erlebnisse», 1916), затем книгу «В войну через весь мир» («Im Kriege durch die Welt», 1918)…
Швейцарская социал-демократка Аннелиза Рюэгг. Фотография из книги «Erlebnisse einer Serviertochter» (1914), принесшей ей успех и деньги.
Та поездка по России стала для Алехина и Аннелизы судьбоносной: согласно Павельчаку, «они были помолвлены на Рождество 1920 года», то есть 25 декабря. Помолвка при живой жене? А что, по-своему даже романтично…
Развитие событий ускорило дело, заведенное в ВЧК в ноябре 1920 года после телеграммы из Одессы о найденной чекистами «подлинной расписке шахматиста Алехина» в получении 100 000 рублей «от деникинской контрразведки». Не буду вдаваться в детали – они известны из статьи Ю.Шабурова «Под колпаком у ЧК» («Шахматный вестник», октябрь 1992; см. ее в книге «Одесские тайны Александра Алехина»). Выскажу только догадку: судя по уверенным ответам на допросе в ВЧК 21 февраля 1921 года, Алехин загодя узнал о расписке. Возможно, уже в ноябре: заметив за собой слежку – при его фотографической памяти это было нетрудно, он наверняка насторожился и захотел узнать о причине. Центральное следственно-розыскное управление (Центророзыск), где Алехин работал следователем, и ВЧК сидели в одном здании на Большой Лубянке, 2, кто-то из знакомых чекистов «по секрету» мог сболтнуть. Вот Алехин и приударил за миловидной швейцаркой, понимая, что брак с иностранкой – это его единственный шанс вырваться из России: вступая в 1928 году в Париже в масонскую ложу «Астрея», он скажет, что стал переводчиком Коминтерна «исключительно в целях выезда за границу»!
Почему Алехин не женился на Аннелизе сразу по возвращении в Москву? Видимо, хотел убедиться в беременности – иначе брак могли счесть фиктивным, – а это выяснилось лишь к началу марта (сын родится 2 ноября). Во всяком случае, еще 21 февраля в ВЧК он написал на бланке допроса: «женат, жена Александра Лазаревна» (значит, Батаева взяла его фамилию), а уже 15 марта, успев развестись, вступил в новый брак!
Выписка на немецком языке о бракосочетании Александра Алехина и Аннелизы Рюэгг, состоявшемся 15 марта 1921 года. Отдел актов гражданского состояния, городской район «Китай» (имеется в виду Китай-город). Невеста: год рождения – 1879, место проживания – Москва, Тверская 36, делегат, замуж выходит впервые, фамилия после замужества – Алехина.
Кстати, случайно выяснилось, когда Алехин вернулся в Москву. Помогла заметка Бартеля в немецкой газете «Freiheit» (20 августа 1921). Оправившись от сыпного тифа, он, оказывается, догнал агитпоезд и доехал со всеми до Златоуста: «наша поездка к тому времени длилась уже девять недель». Если они покинули Москву в начале декабря, то должны были вернуться к середине февраля – как раз незадолго до вызова в ВЧК.
На допросе Алехин указал своим адресом: «общежитие Коминтерна “Люкс”, комната № 152». Возможно, это была уже комната г-жи Рюэгг, так как с Батаевой они жили в № 164…
Ложку дегтя в «лав-стори» плеснул гроссмейстер Осип Бернштейн, который, как я узнал из «Deutsches Wochenschach» (29 мая 1921), был в числе тех, кого Алехин встретил по приезде в Берлин: «Русские мастера д-р Бернштейн и Алехин в настоящее время находятся в Берлине». Видно, тогда-то Алехин и рассказал ему о «романе» с Аннелизой, так как американский мастер Эдуард Ласкер в книге «The Adventures of Chess» (New York, 1949) ссылается на Бернштейна:
«При компрометирующих обстоятельствах он (Алехин) практически вынудил молодую иностранку выйти за него замуж. Таким способом он обеспечил себе разрешение выехать за рубеж. Как только поезд пересек российскую границу, он оставил свою жену с их маленьким сыном, без обиняков сообщив ей, что он всего лишь использовал ее с целью выбраться из России».
То ли Бернштейн напутал, то ли Ласкер так услышал, но… «молодая иностранка» была на 13 лет старше Алехина, а сын родится лишь через полгода. В то, что он «оставил свою жену» сразу по пересечении границы, – верится с трудом. Ведь почти весь август Алехин провел в Цюрихе. Об этом говорят и сообщения оттуда в «De Telegraaf» (11 и 24 августа), и партия по консультации, сыгранная там 27 августа, и слова Минка: «Правдивость моих показаний могут подтвердить швейцарская социалистка Рюэгг, проживающая в Цюрихе, и русский товарищ Алехин, который также сейчас в Цюрихе» («Freiheit», 19 августа). Более того, в заявке на турнир в Гааге (октябрь) он местом своего проживания указал Цюрих, а в «Schweizerische Schachzeitung» (декабрь) написано, что Алехин «с декабря по февраль пробудет в Швейцарии и хотел бы организовать сеансы». Жизнь внесла коррективы, но в феврале 1922-го, едва обосновавшись в Париже, он предпримет трехнедельную поездку по Швейцарии, одним из пунктов которой будет Цюрих!
А вот в то, что Алехин «без обиняков» сразу объявил всё Аннелизе, – поначалу я готов был поверить (слишком уж памятны слова Алехина-гимназиста: «Все люди циники, и все слова, прочие правила общежития существуют только для того, чтобы приукрашивать простое эгоистическое чувство…»). Вроде бы факты говорили в пользу такой версии: Аннелизу интересовали в России вопросы материнства и младенчества, ей было уже за сорок, она мечтала стать матерью… Но чем больше я узнаю про Аннелизу, тем меньше у меня уверенности в этом. А вдруг всё было иначе? И она с самого начала понимала, что только беременность поможет ей вытащить Алехина из России (а я думаю, он не скрывал от нее своих планов) и что «лав-стори» на этом, скорее всего, закончится?
Впрочем, это не более чем домыслы. На самом деле еще неизвестно, кто кого бросил и кому это причинило больше страданий. Вот свидетельство главного редактора журнала «L’Echiquier» Эдмона Ланселя:
«Алехин несколько дней отдыхал в Аахене, где жил я. С начала [1922] года мы с ним не раз общались. Вечер дня его рождения (Алехин отмечал его 1 ноября, а не 31 октября) мы провели в отеле “Corneliusbad”. Он доверительно пообщался со мной, рассказал о своей жизни, показывал фотографии близких. Мы сыграли – тогда мы часто играли – ряд тренировочных партий для подготовки к важному турниру в Вене (с 13 ноября по 2 декабря).
Часа в три ночи в лобби отеля, где, кроме нас, никого не было, Алехин внезапно, без всякого предупреждения, попытался покончить с собой в момент отчаяния, ударив себя ножом в живот, и упал без чувств у моих ног. Я тут же сообщил о случившемся сотрудникам отеля; на место вызвали директора отеля, врача, скорую помощь и полицию. Ситуация казалась крайне серьезной, Алехин был без сознания. К счастью, благодаря быстрой и энергичной помощи прибывших он пришел-таки в себя и через несколько дней уже поправился. Тем не менее, этот инцидент имел большое значение – он произошел накануне венского турнира. Я сделал всё возможное, чтобы отговорить моего старого друга от участия, ибо был уверен, что он не сможет выступить хорошо. Мои усилия были тщетны…» («L’Echiquier Belge», апрель 1946).
Сомневаться в достоверности рассказа Ланселя нет оснований. Что толкнуло Алехина на такой поступок, да еще в день 30-летия, будучи без пяти минут кандидатом на матч с Капабланкой? Может, кризис в отношениях с Аннелизой и накрывшее его вдруг чувство одиночества?.. Тогда понятно, почему из Аахена он поехал не сразу на турнир, а сначала в Цюрих. Сеанс четырем парам консультантов, который Алехин там дал 9 ноября, больше похож на экспромт, чем на заранее намеченное выступление…
Цюрих, 1922. Алехин с годовалым сыном. Вероятно, снимок сделан 9 ноября, когда по пути на турнир в Вене он побывал в Цюрихе. Из архива П.Романовского. Публикуется впервые.
Из рукописи его секретаря Павла Спенглера (публикуется впервые): «От первого брака у Алехина был сын. Он мне сказал следующими словами: “С первой женой я развелся по ее желанию. Нашего сына усыновили ее родители, и поэтому он носит их фамилию. Он швейцарец, офицер и плохо играет в шахматы. Мы иногда, правда редко, переписываемся с ним”. От более подробных ответов А.А. уклонялся, для него это была очень неприятная тема для разговора, и я сужу, что у него таилась в сердце печаль…» Далее Спенглер приводит слова Алехина, что одна из его жен «погибла из-за своей любви ко мне», «к другой я относился с любовью…» В первой угадывается его четвертая жена Надежда Семеновна Фабрицкая, но кто другая? Может, как раз Аннелиза?
В 1925 году, когда Алехин совершил небольшой тур по Швейцарии, «Schweizerische Schachzeitung» (октябрь) сообщил, что он приехал «по причинам личного характера». И действительно, Алехин прибыл в Женеву 13 сентября, а первый сеанс дал только 26-го в Базеле. Где он провел две недели, неизвестно. Не удивлюсь, если в Цюрихе у Аннелизы. Ведь в начале года Алехин женился на Фабрицкой, и ему надо было как-то объясниться с женщиной, которую он, возможно, всё еще продолжал любить…
Павельчак: «Она была идеалисткой и любила Алехина, невзирая на все унижения, которым он ее подверг. “Никогда, – рассказывал их сын Александр, – я не слышал из ее уст ни одного плохого слова о нем”. Поскольку она вообще не интересовалась шахматами и должна была ухаживать за ребенком, она не сопровождала мужа на турниры. Так что не стоит удивляться, что со временем они расстались».
Продолжение следует ...